Почему не бывает говорящих котов

 

Седьмого числа слушал Графа Муржу в Консерватории. А через неделю опять отправился послушать звуки его скрипки. На сей раз в квартиру Жванецкого на Тверской. И как это частенько у меня бывает, под волшебные смычковые звуки я придумал небольшую историю. На сей раз – сказку в гофмановском стиле. После концерта, как только я вышел на Тверскую, так сразу дошагал до ближайшей лавочки и немедленно записал основные сюжетные моменты моего повествования.

Сказку эту – поведаю сейчас я свету.

 

Тайна мастера Кронкштайнера, или Рассказ о том, почему не бывает говорящих котов

Часть I. Огненное спасение

Каждый вечер, ровно в пять часов, когда колокол старой кирхи оглашал сонный городок своим меланхоличным звоном, тяжелая дубовая рама в доме на углу со скрипом поднималась. Фрау Клара Майерхофф, благочестивая и строгая вдова, неизменно выглядывала в окно, чтобы благословить уходящий день. В ту же самую минуту на булыжной мостовой появлялся господин Кронкштайнер — почтенный часовых дел мастер, чей сюртук переливался благородной тёмной зеленью лесного мха. Он галантно приподнимал свой шелковый цилиндр, обнажая абсолютно лысую, сияющую как фарфоровое блюдце голову, и произносил: «Доброго здравия, почтенная фрау Клара!» Фрау Майерхофф благосклонно кивала, и этот ритуал казался незыблемым, как ход курантов на городской ратуше.

И вот в один из осенних четвергов, когда туман с реки медленно заполнял улицы города, привычный порядок вещей был нарушен. Клара привычно распахнула окно ровно в пять. И тотчас на мостовой раздались шаги, но были они довольно странными: частыми и дробными. Вместо высокой фигуры мастера Кронкштайнера из тумана показалась подтянутая, рыжая собака. Она остановилась прямо под окном Клары, уселась на задние лапы и, задрав острую морду, с невыразимой тоской посмотрела на вдову.

Затем собака залаяла — но то был не обычный лай, а серия ритмичных, повелительных звуков, напоминающих тиканье испорченного хронометра. Животное неистово завиляло хвостом, отбежало на несколько шагов в сторону темного проулка, обернулось и призывно заскулило, всем своим видом умоляя Клару следовать за собой.

Повинуясь необъяснимому мистическому порыву, фрау Майерхофф накинула шаль и поспешила на улицу. Опустившись перед странным вестником на колени, она заметила на его широком кожаном ошейнике медную бляху с выгравированным именем: «Форшнутц». К бляхе был прикручен свиток плотной бумаги. Дрожащими пальцами Клара развернула его и при свете уличного фонаря прочла строки, написанные почти каллиграфическим почерком часовщика:

«Милостивая фрау Клара! Злые чары коварного Альберта, мастера зеркальных дел, сковали мое естество и обратили в бессловесную тварь. Я пребываю в заточении. Но в Вашей власти спасти меня. Заклинаю Вас, не откажите мне в этой маленькой любезности! Ступайте за Форшнутцем к старой заброшенной часовне. Там, перед вратами, вы найдете железный подсвечник, отлитый в форме тянущейся из земли руки. На нём установлена свеча, которую Вам надлежит зажечь. Ибо только чистый огонь может разрушить колдовство! Торопитесь, пока полночь не закрепила наложенное на меня заклятие навсегда!»

Сердце Клары сжалось от жалости и ужаса. «Вперед, Форшнутц!» — шепнула она. Пес глухо тявкнул и устремился вглубь кривых городских окраин, туда, где высились руины древней капеллы.

Едва они достигли мрачной часовни, небо над ними точно раскололось надвое. Налетел яростный шквал, загремел гром, и хлынул сплошной, ледяной ливень. Среди бурьяна Клара действительно разглядела причудливый подсвечник — черная кованая рука, торчащая из гранитной плиты, держала чашу, в которой была установлена толстая свеча. Но как зажечь огонь в такое ненастье?!

Форшнутц подбежал к Кларе, дернул ее за край юбки, словно прося подождать и не отчаиваться, а сам с поразительной быстротой растворился в кромешной тьме за стенами часовни. Клара осталась одна под безжалостными потоками воды, чувствуя, как в груди надежда борется с отчаянием.

Однако не прошло и трех минут, как рыжий пес появился вновь. В зубах он бережно нес тяжелый сверток. Это был непромокаемый плащ. Клара развернула его и ахнула от удивления: внутри, совершенно сухие, лежали толстая восковая свеча и старинное огниво с трутом.

Проявив истинно бюргерскую практичность и стойкость, фрау Майерхофф укрылась плащом с головой, создав подобие маленького брезентового шатра. В этой кромешной темноте, защищенная от дождя и ветра, она принялась высекать искры. Раздался сухой щелчок, трут затлел, и Клара зажгла сухую свечу под дождевиком. Маленький огонек озарил ее решительное лицо.

Теперь действовать нужно было мгновенно. Под покровом плаща Клара поднесла трепещущее пламя к свече, установленной на подсвечнике. Когда мокрая свеча достаточно подсохла, Клара одним движением перенесла на неё огонь от своей свечи. И, о чудо! Едва фитиль на подсвечнике занялся ярким, неестественно бирюзово-синим пламенем, капли дождя, летавшие вокруг него, превратились в сверкающие искры, а ветер с воем умчался прочь.

Гроза стихла так же внезапно, как и началась. Послышался глухой треск старых досок, тяжелые двери часовни со скрипом отворились, и на пороге появился господин Кронкштайнер. Он был в своем зеленом сюртуке, с неизменным цилиндром в руке, и лишь легкая бледность выдавала пережитый им кошмар. Он сделал шаг навстречу своей спасительнице, низко поклонился и с глубоким чувством произнес: «Доброго здравия, спасительница моя, почтенная фрау Майерхофф!» А у его ног, радостно повиливая хвостом, кружился верный Форшнутц, чей взгляд был теперь вполне добродушным и спокойным.

Кронкштайнер принялся ласково трепать и поглаживать умного пса. При этом он поведал  Кларе, что пёс Форшнутц умеет говорить обычным языком не хуже любого бюргера. А с Кларой он не разговаривал, так как боялся напугать её. И Форшнутц тут же наговорил Кларе множество добрых и истинно человечных слов. 

 

Часть II. Таверна «У золотого фазана»

Прошло две недели. Ничего интересного в тихом городке не происходило. Жизнь вернулась в свое привычное, размеренное русло. Однако тишина эта была обманчивой. Однажды прохладным вечером  в окно фрау Майерхофф тихонько постучал клювом почтовый голубь. К его лапке было привязано надушенное лавандой письмо, скрепленное сургучной печатью в виде отпечатка лапы и часовой шестеренки.

Распечатав послание, Клара Майерхофф с изумлением прочла:
«Глубокоуважаемая фрау Клара! Имеем честь пригласить вас на закрытое и весьма необычное торжество — Вечер Четвероногих Ораторов, где наш верный друг Форшнутц удостоен чести произнести торжественную речь в вашу честь. С почтением, Х. Кронкштайнер и Форшнутц (подписано чернильным отпечатком лапы)».

В назначенный час, то есть, как только часы пробили семь, Клара вышла на крыльцо. У ворот её преданно ждали часовых дел мастер Кронкштайнер в парадном парчовом жилете и Форшнутц, чья рыжая шерсть была тщательно расчесана, а на шее красовался щегольской бархатный галстук-бабочка. Поприветствовав друг друга, вся компания двинулась по извилистым переулкам к старой части города.

Они спустились по крутой каменной лестнице в полуподвальную таверну «У золотого фазана». Внутри царил уютный полумрак, горели свечи, а воздух был напоен ароматами жареных колбасок, хорошего эля и дорогого табака. За дубовыми столами сидели самые разные псы — от огромных догов до крошечных левреток. Все они вели оживленные светские беседы на безупречном верхненемецком диалекте, спорили о философии Канта и пили пиво из глиняных кружек.

Но самым удивительным в этом собрании было то, что самым главным здесь был удивительный зверь, который восседал на специальном возвышении во главе зала. Это был роскошный, угольно-черный говорящий кот по имени Филеодор с огромными изумрудными глазами и белоснежными усами. Как выяснилось, почтенное собрание собак специально выбрало своим распорядителем и арбитром кота. В этом крылась высшая справедливость: будучи существом иной природы, Филеодор относился ко всем породам ровно, доброжелательно и непредвзято, строго следя, чтобы ничьи собачьи права и достоинства не ущемлялись.

После блистательной и трогательной речи Форшнутца, встреченной громом аплодисментов и стуком хвостов по полу, заиграла старинная музыка. Музыканты (а это были грациозные таксы) виртуозно водили смычками по виолончелям, альтам и скрипкам. И тотчас кот Филеодор грациозно спрыгнул со своего трона, подошел к вдове, изящно поклонился и, прижав лапку к сердцу, пригласил Клару на танец.

Фрау Майерхофф сначала оторопела и всплеснула руками: «Помилуйте, господин Филеодор! Но как же я, почтенная женщина, буду танцевать вальс с… котом?»

Но стоило ей вложить свои пальцы в его мягкую бархатную лапку, как пространство вокруг странно замерцало. Время словно замедлило свой ход, а свечи вспыхнули волшебным фиолетовым огнем. Клара так и не поняла, что произошло в это мгновение: то ли она сама волшебным образом уменьшилась до размеров лесной феи, то ли кот Филеодор увеличился, превратившись в статного кавалера в роскошной меховой шубе. Но их танец был просто великолепным! Они кружились по залу так легко, словно гравитация потеряла над ними власть.

Во время вальса Кот Филеодор, шевеля усами, принялся шептать Кларе на ухо самые изысканные и поистине удивительные комплименты.

— Ваша грация, милостивая фрау, затмевает сияние Сириуса в самую ясную январскую ночь, — мурлыкал кот, увлекая её в очередной тур. — Ваше сердце столь чистой огранки, что способно завести даже остановившиеся часы вечности, а в ваших глазах я вижу отблеск той самой искры, из которой создаются самые сладкие сны Вселенной!

Клара лишь смущенно улыбалась, чувствуя себя героиней прекрасной и таинственной сказки, которая могла случиться только в этом странном, полном чудес городке.

 

Часть III. Морок на рыночной площади

Прошло еще две недели. Золотая осень окончательно одела городок в багрянец и золото, а утренние заморозки подернули лужи тонкой корочкой льда. Фрау Клара Майерхофф возвращалась со скромного городского рынка, бережно неся корзинку с сочными осенними яблоками и свежим сыром.

Пройдя сквозь арку, она очутилась на одной из городских площадей и тотчас застыла от изумления. Посреди площади собралась огромная, плотная толпа горожан. Люди стояли, затаив дыхание, а над притихшим пространством разливались чарующие, пронзительно-сладкие звуки скрипки. Музыка то взмывала к шпилям кирхи, то опускалась к мостовой, заставляя сердца слушателей сжиматься от неведомой тоски. В паузах между музыкальными фразами раздавался глубокий, бархатный голос, который декламировал возвышенные стихи о тайнах ночи и блуждающих звездах.

Клара протиснулась сквозь толпу и ахнула. Она бы точно выронила из рук корзину, если бы не строгая выдержка, привитая ей родителями в детстве. На небольшом деревянном помосте, грациозно покачиваясь в такт мелодии, стоял на задних лапах кот Филеодор! В его передних лапах были крошечная скрипка и смычок, а его изумрудные глаза горели вдохновением. Рядом лежала старинная лютня. Но самым поразительным было другое: почтенные бюргеры, лавочники и благородные дамы смотрели на него с благоговением, качали головами и утирали слезы умиления, словно перед ними выступал знаменитый маэстро из самой Вены. Никто из них не выказывал ни малейшего признака шока от того, что перед ними выступает говорящий кот.

Не на шутку встревоженная, Клара повернулась к стоявшему рядом знакомому аптекарю, господину Шмидту, который завороженно внимал музыканту.

— Послушайте, господин Шмидт, — шепотом обратилась к нему Клара. — Вас нисколько не удивляет, что кот умеет говорить, читать стихи и столь виртуозно играть на скрипке?

Аптекарь медленно повернул к ней недоуменный взгляд, нахмурился и приложил палец к губам:

— Помилуйте, фрау Майерхофф, о каком коте вы говорите? Тише, ради Бога! Не мешайте слушать. Этот бродячий маэстро в эксцентричном черном бархатном плаще — сущий гений! Какая экспрессия, какой слог!

Клара огляделась вокруг и похолодела от внезапной догадки. То ли это была чья-то магия, то ли собственное чародейство Филеодора, но на толпу был наведён морок! Для всех этих людей на помосте стоял обычный человек, странствующий поэт. И только она одна, Клара, чьи глаза когда-то были омыты слезами истинного сострадания у старой часовни, видела истинный облик музыканта.

В этот момент музыка стихла. Филеодор опустил смычок, повернул свою усатую мордочку прямо к Кларе и лукаво подмигнул ей искристым зеленым глазом. Он перекинул скрипку за спину, и стал мягко перебирать лапками струны маленькой лютни. При этом он глядел в упор на фрау Майерхофф и пел волшебную песенку, предназначенную исключительно ей:

Глаза, что видят сквозь туман,
Не поддаются на обман.

Где смертный зрит лишь плащ и фрак,
Там сердце разрушает мрак!

Верь в поворот в своей судьбе!
            Мой тайный стих — хвала тебе…

Толпа взорвалась неистовыми рукоплесканиями, люди бросали к помосту монеты, а Филеодор сделал изящный кошачий поклон, не сводя с Клары благодарного и таинственного взгляда. Вдова улыбнулась, прижала корзинку к груди и пошла к дому, зная, что в этом городе она больше никогда не будет одинока.

 

Эпилог

Эти три удивительные истории рассказал мне сам господин Кронкштайнер, когда в один из дождливых вечеров мы сидели с ним в уютной городской таверне, согреваясь горячим пуншем. Когда мастер закончил своё повествование и сделал последний глоток, я с улыбкой посмотрел на него и сказал:

— Признайтесь, любезный друг, ведь вы всё это только что выдумали!

Кронкштайнер ничуть не обиделся, лукаво прищурился и тут же легко согласился:

— Конечно, выдумал! Разве можно поверить, что всё это могло случиться на самом деле в нашем почтенном и скучном городке!

Мы дружно рассмеялись, и я уже был готов заказать еще по стаканчику пунша, как вдруг из-за спины Кронкштайнера, прямо из глубокой тени за дубовым креслом, бесшумно и грациозно появился угольно-черный кот. Он лениво выгнул спину дугой, окинул нас своим сверкающим изумрудным взглядом, а затем… невозмутимо встал на задние лапы, поправил невидимый воротник и громко, с легким возмущением заявил:

— Всем известно, что говорящих котов не бывает! А тем более — собак!