О чайках и пароходных гудках. Не Чехов.

После Мураками и Хемингуэя, решил замахнуться на Антона нашего Чехова.
Сюжет, перипетии, канва — по обыкновению, мои.
А чеховский стиль — это ИИ. 

Gemini AI Generated Image

О чайках и пароходных гудках

Оммаж Антону Павловичу Чехову 

Вечернее солнце неохотно опускалось за ровную черту лесного берега, окрашивая Волгу в цвет остывающего чая. На палубе теплохода пахло мазутом, речной прохладой и почему-то жареным луком из камбуза.

Николай Андреевич, тучный человек в помятом чесучовом пиджаке, долго смотрел на пенистый след за кормой, потом тяжело вздохнул и поправил пенсне.

— Всю жизнь, знаете ли, Пётр Иваныч, грезилось одно и то же, — заговорил он тихим, надтреснутым голосом. — Свой дом. Маленький такой, с мезонином, чтобы в саду непременно росли пионы и флоксы, а ещё – старая яблоня. Думал, выйду в отставку, запрусь там, буду пить вечерний чай с малиновым вареньем и слушать, как дождь стучит по лопухам. И уют… понимаете, особый такой, домашний уют, где каждый стул тебя знает.

Он помолчал, наблюдая, как на берегу вспыхнул и тут же погас далёкий огонек.

— И вот мне пятьдесят. Ни дома, ни уюта. Всё какая-то суета, номера, казённые диваны…  Поехал сюда, думал, развеюсь, река всё-таки, простор. А тоска – та же. Смотрю на эти каюты — и тошно. Словно жизнь прошла мимо, а меня забыли на пристани.

Его собеседник, сухопарый мужчина с седыми подстриженными усами, сидел в шезлонге, укутав ноги пледом. Он, не мигая, смотрел на темнеющую воду.

— У меня два дома, Николай Андреевич, — отзванивая каждым словом, произнес он. — Один в городе, семикомнатный, другой в Крыму, с видом на море. Семья — жена, трое взрослых детей, внуки. С утра до вечера в комнатах шум, пахнет дорогими духами, пирогами, благополучием. Гости без конца… Настоящий рай, если смотреть со стороны.

Пётр Иваныч достал портсигар, щелкнул крышкой, но курить не стал.

— И знаете что? Это страшная, удушливая тюрьма. Вся эта мебель, эти семейные обеды — одна сплошная иллюзия. Меня там нет. Зачем я создал всё это своими же руками? Я сбежал на этот пароход, просто чтобы не слышать их голосов, чтобы спрятаться от этого навязанного счастья, которое оказалось мне не очень-то и нужно. И вот сижу здесь с вами, смотрю на воду и думаю: к чему всё это?

Оба замолчали. На палубе стало совсем темно. Из ресторанного зала доносились глухие звуки вальса и звон посуды. Теплоход ровно и равнодушно шёл вперед, унося в темноту двух немолодых людей, одинаково чужих и этому праздничному кораблю, и всей своей прожитой жизни.

Из темноты, со стороны капитанского мостика, бесшумно выросла фигура в белом кителе. Это был судовой доктор, господин средних лет с усталым, бледным лицом и мягкими, точно варёными, манерами. Он держал в руке незажжённую папиросу и, слегка поклонившись, робко коснулся пальцами козырька.

— Виноват, господа… Случайно слышал ваш спор, — заговорил он негромким, извиняющимся тенорком. — Простите великодушно, что вмешиваюсь, но медицинский долг, знаете ли, обязывает… Позвольте мысль?

Николай Андреевич молча кивнул, а Пётр Иваныч едва заметно шевельнулся в шезлонге. Доктор подошел ближе к лееру, аккуратно постучал папиросой по ногтю и вздохнул:

— Вот вы оба горюете, а ведь хворь-то у вас одна и та же. Изволите видеть, вы оба совершенно не живёте настоящим. Вы, Николай Андреевич, всю жизнь проболели мечтой о будущем уюте, которого, может, и в природе-то нет, а только в книжках пишется. А вы, Пётр Иваныч, изволите тосковать по своим ушедшим несбыточным фантазиям, и нынешнюю благополучную жизнь считаете тоже мрачной иллюзией. Один бежит вперед, другой оглядывается назад… А надо ведь просто жить! Вот этим самым моментом, рекой, воздухом… Понимать надо, что жизнь — она сейчас, пока пароход идёт.

Пётр Иваныч медленно повернул к нему голову. В полумраке его седые усы казались жесткими, почти металлическими.

— Красиво говорите, доктор, — тихо, с легкой усмешкой произнёс он. — По-книжному. А позвольте узнать… вы сами-то, доктор, живете настоящим? Вы — счастливы?

Доктор вдруг замер. Он поднес папиросу к губам, но так и не зажёг спичку. Его бледное лицо в темноте показалось еще бледнее, а глаза сделались круглыми и пустыми, точно он вдруг увидел на воде что-то пугающее. Он посмотрел на Николая Андреевича, потом на Петра Иваныча, открыл было рот, но ничего не сказал.

           Где-то высоко над мачтами, в черном небе, резко и сипло закричали чайки, деля невидимую добычу. В ту же минуту из ночной темноты, словно из другого мира, глухо и грозно донёсся протяжный, бархатный гудок встречного парохода. Ему ответил гудок их собственного кораблика — коротко, сипло, с каким-то натужным надрывом.

            Вопрос повис в сыром речном воздухе, тяжёлый и ненужный, и все трое мужчин остались стоять неподвижно, всматриваясь в темноту, где глубокая чёрная вода равнодушно отражала редкие огни далекого берега.