А теперь оммаж Андрею Платонову

Стиль Платонова узнаваем сразу. Мог ли я пройти мимо Платонова? Никак.

Преодоление факта
Оммаж Андрею Платонову 

Емельян сидел на табурете посреди пустой и не топленной уже несколько дней комнаты, где воздух пропах пыльной тоской и неразрешёнными и непонятными вопросами будущности.  В его руках прочно утвердился правый ботинок. Этот самый ботинок давно уже утратил свой фабричный блеск и теперь сиял лишь рваной, бесстыжей щелью на самом носке, сквозь которую наружу выглядывала тёмная, сиротская пустота.

Не по доброй воле своей, а по суровым обстоятельствам, Емельян затеял с ним разговор. Да и не разговор это был вовсе, а целый душевный манифест. Сердце Емельяна в этот миг ощетинилось и напряглось от скорби по всемирной неустроенности, частью которой была и человеческая необутость. И почудилось ему среди комнатной тишины, что вся справедливость мира вдруг оголилась и набычилась. Она замерла в несознательном и неприличном до глубокого огорчения противостоянии его мятущегося и дальновидного духа с пассивным, глухим сопротивлением кожаного ботинка.

— Товарищ! — сказал Емельян, наклоняясь всем корпусом к заскорузлому носку обуви. — Опомнись, брат! Ты же продукт человеческого труда, а не дикий элемент! Мне ведь сегодня идти в райсовет, понимаешь ли ты это своей вещественной плотью? Справедливость общего дела  требует от меня этого невозбранно и срочно.

Ботинок молчал, уставившись дырой в потолок. Емельян вздохнул от тесноты ума и продолжал с нарастающей силой:

— А как пойду я в рваном ботинке к руководящим товарищам? А потом будут ли слушать меня массы, озаряемые чистым светом революции?! Нет, товарищ, не будут! Станут они неотрывно смотреть на мою рваную, несостоятельную обувь, и жаба старой, дореволюционной действительности будет препятствовать им вбирать в себя великие смыслы нового, строящегося мира. И отвлекутся они от классовой мысли на твой ветхий дефект!

Емельян замолчал, ожидая сочувствия от предмета. Но ботинок ничего не отвечал Емельяну. Обувь лежала неподвижно, аккумулируя в себе сезонную сырость, и было окончательно ясно, что по посконной сути своей этот правый ботинок — всего лишь заблуждающаяся, неодушевлённая материя старого, отжившего мира, не успевающая за темпом идущей вперед истории.

Емельян аккуратно отставил фрагмент несознательной материи в угол, чтобы она не смущала его своим классовым безразличием, и задумался всем телом. В сознании его возник образ соседа — Никиты Пряхина, человека плотного, укоренённого в быту и обладавшего двумя парами цельной обуви.

Емельян решил немедленно изъять у соседа одну пару во временное пользование ради нужд нового мира. Он вышел в неустроенный коридор и босиком пошлёпал по холодным доскам к двери соседа. Идти-то было недолго, но душный вихрь сомнений воспрянул и закружился в его голове. Емельян стал размышлять о том, что ему делать, если Никита не проявит сознательность и ботинки не даст.

«Если Пряхин зажмёт обувь для дела истории, — думал Емельян, остановившись перед тёмным косяком, — значит, в нём ещё копошится ветхий элемент капитализма. И тогда мне придётся идти в райсовет босым на одну правую сторону. Пусть тогда сознательные товарищи увидят мою обнажённую, незащищённую конечность. Мой голый палец будет безмолвным, но грозным упрёком всей недостроенности и необустроенности ещё живого старого мира. Посмотрят товарищи на мою босую плоть и поймут: пока мы тут спорим о смыслах, вещество жизни не везде ещё подчинено разуму всецело!»

Утешившись этой мыслью, Емельян твёрдо постучал костяшками пальцев в дверь, готовый встретить либо товарищескую помощь, либо глухое сопротивление чужого эгоизма.