Про бороду доцента Комкова: удивительная история к 1-му сентября

 

Писать вместе с ИИ в стиле Гоголя  — оказалось делом очень увлекательным. Текст получился длиннее обыкновенного. ИИ даже отважно вставил в повествование китайские иероглифы 補助.Но при редактуре и окончательной обработке текста я всё же решил от них избавиться.

Борода доцента Комкова

Оммаж Николаю Гоголю

Коллежский асессор и по совместительству доцент кафедры изящных словес, Аркадий Николаевич Комков, перешагнув рубеж своего пятидесятилетия, впал в некоторую задумчивость. Посмотрев в зеркало на свой подбородок, гладкий и чиновный, он вдруг решился на шаг дерзкий и даже в некотором роде вольнодумный — решил отпустить бороду.

Петербург, как известно, город строгий, к переменам физиогномическим относящийся с подозрением. Однако ж через несколько месяцев Аркадий Николаевич уже благосклонно улыбался коллегам и трепещущим студентам сквозь усы и бороду, весьма аккуратно подстриженную по самой последней парижской моде. Борода эта вышла на диво изящной, с благородной проседью, и придавала доценту вид мужа государственного и глубокомысленного.

Но тут-то и случилось нечто невообразимое и совершенно необъяснимое.

Принимая экзамен у какого-то совершенного обалдуя, не знавшего разницы между ямбом и хореем, Комков вдруг услышал тонкий, шелестящий, подобно осенней листве, шепоток. Звук шел снизу, прямо из-под галстука. Борода беззвучно, но явственно подсказывала ему мысли о древнегреческой метрике! И подсказки эти, надобно признаться, были весьма разумны, точны и исполнены такой профессорской эрудиции, какой у самого Аркадия Николаевича отродясь не бывало.

Доцент Комков, человек по натуре робкий, сначала перекрестился, но потом улыбнулся и принял случившееся как должное. Проводя впоследствии занятия, он отметил, что его лекции от подсказок бороды сделались втрое блистательнее. И он стал прислушиваться к её словам с величайшим вниманием. Скоро борода осмелела. Она начала давать советы и житейские: какую кокарду приколоть, у какого лабазника не брать окорок и как глубоко кланяться господину декану при встрече. Комков, совершенно очарованный, стал следовать и этим советам.

Коллеги по университету, люди, впрочем, привыкшие ко всякого рода академическим чудачествам, начали замечать за ним странность. Доцент часто стал замирать посреди коридора и поглаживать свою бороду, уставившись в одну точку, как бы совершенно погружаясь в себя и отключаясь от внешнего шума. Он точно вел внутри себя безмолвный консилиум.

Происшествие сие достигло апогея в один из туманных мартовских вечеров. Накануне профессор Сидоренко, человек трезвого ума и строгих правил, повстречал на Невском проспекте нечто экстраординарное. На следующий день в кулуарах он робко подошел к Комкову и, оглядываясь по сторонам, заговорил:

— Извините, Аркадий Николаевич, бога ради... Но мне показалось, право, сударь, что я видел вчера вашу бороду в кондитерской на Невском проспекте. Да-с! Она сидела у самого окна. Вы... не боитесь отпускать её одну в город?

Аркадий Николаевич ничуть не смутился. Он ласково, точно любимую болонку, погладил подбородок, который в ту же секунду едва заметно и довольно вздрогнул, и ответил с величайшим спокойствием:

— Это ничего. Борода тоже имеет полное право на приватную жизнь. Эклер и кофе ей не помешают!

Сидоренко только рот разинул, хотел было сказать, что бороде без паспорта и чина по кондитерским ходить не положено, но туман, вползший в окно аудитории, совершенно закрыл от него улыбающееся лицо доцента Комкова.

На следующий день в университетских коридорах зашушукались с удвоенной силой: Комкова вызвал к себе сам господин декан, статский советник и кавалер многих орденов, человек ума обширного, но к новшествам петербургской жизни относящийся с крайней осторожностью.

Декан долго протирал очки шелковым платком, кашлял и наконец, заперев предварительно дверь на задвижку, обратился к Комкову:

— Дело в том, Аркадий Николаевич, что я получил... гм... весьма любопытное конфиденциальное письмо. Изволите видеть, оно писано от лица вашей бороды. Да-с! Почерк мелкий, убористый, волосок к волоску. Сия достойная часть вашего лица покорнейше просит дать ей возможность самостоятельно читать какой-то курс в университете. При этом она уверяет, что не собирается покидать своего места, останется на вашем лице и будет по-прежнему вам верным другом и помощником.

Комков, ничуть не удивившись, поправил галстук и с самым благодушным видом ответил:

— Извольте, ваше превосходительство! Я совершенно не возражаю. И даже буду очень рад, если моя борода станет мне полноправным коллегой. Нагрузка на кафедре нынче огромная, а её познания в изящной словесности, признаться, превосходят мои собственные.

Декан нахмурился, почесал за ухом и в замешательстве произнес:

— Оно, конечно, от толковой помощи отказываться – грех… Но помилуйте, Аркадий Николаевич! А как зовут вашу бороду? Нехорошо, если в расписании мы будем писать — «Борода доцента Комкова»! Что скажут попечители? Какая-то бесчинная анонимность получается!

Комков задумался и пообещал незамедлительно посоветоваться об этом со своей бородой.

Вечером, оставшись в своем кабинете наедине с тускло горевшей свечой, он сел перед зеркалом. Внимательно всмотревшись в серебристые пряди под своим подбородком, он ласково спросил:

— Как тебя зовут? Ты мужчина или женщина?

Борода в ответ тихонько заколыхалась, издавая звук, похожий на шелест старинных пергаментов, и доцент отчетливо услышал:

— Я не мужчина и не женщина, но буду рада, если меня будут называть Глафира Николаевна.

На том и порешили. На синей доске объявлений в расписании лекций рядом с сухими фамилиями почтенных профессоров появилась изящная надпись: «Спецкурс по метафизике чувств — читает доцент Глафира Николаевна».

Удивительно, но лекции имели оглушительный успех. Речи бороды доцента Комкова были столь пленительны, глубоки и остры, что даже закоренелые прогульщики сидели ни живы ни мертвы, широко раскрыв глаза. Вскоре студенты и преподаватели искренне полюбили бороду Комкова. Ей передавали записочки, дарили лучшие пирожные из кондитерской Вольфа и Беранже, а дамы-курсистки и вовсе вздыхали при виде её ухоженного пробора.

Прошло полгода, и Аркадий Николаевич стал замечать в своей душе легкую, едва уловимую грусть. Прогуливаясь по Невскому проспекту, он стал ловить себя на мысли, что к Глафире Николаевне все относятся гораздо более благосклонно, нежели к нему самому. Кланяясь ему, господа чиновники прежде всего смотрели чуть ниже его глаз, и в их улыбках сквозило такое почтение, какого сам доцент, со всеми своими пятидесятью годами и честной службой, отродясь в Петербурге не удостаивался.

 В душе Аркадия Николаевича, признаться, зародилась было некоторая мелкая, чисто человеческая ревность. Дошло до того, что, глядя на себя в зеркало по утрам, он хмурился и даже стал малодушно подумывать о том, чтобы безжалостно сбрить Глафиру Николаевну, прибегнув к помощи острой бритвы и мыльной пены. «В конце концов, — думал он, — кто здесь фигура? Кто тридцать лет глотал университетскую пыль — я или этот пучок волос с серебряной проседью?»

Но по здравом размышлении Комков, как человек умный, понял, что пользы от бороды гораздо больше, нежели вреда. Без неё он снова превратился бы в обыкновенного, незаметного доцента, каких сотни в столице, а с Глафирой Николаевной он был зван на лучшие обеды и даже, поговаривали, сам господин Главный попечитель собирался представить его к очередному ордену за «особые успехи в просвещении». К тому же, Глафира Николаевна вела себя безукоризненно благородно: жалованья не просила, квартирных не требовала, а на лекциях изъяснялась с такой тонкой диалектикой, что профессура только диву давалась.

Между тем Петербург, всегда падкий на всякого рода столичные поветрия, моды и курьезы, мгновенно откликнулся на это необычайное явление. Жители Петербурга, прослышав о чудодейственной бороде Комкова, тоже повально стали отпускать себе бороды. Огромные, малые, клинообразные, лопатой, с проседью и радикально черные — подбородки петербургских чиновников, купцов и даже офицеров покрылись густой растительностью. Лавочники на Гостином дворе едва успевали привозить заграничные помады и гребни для ухода за бородой и усами. Все надеялись, что их подбородки тоже заговорят на латыни или хотя бы подскажут выигрышные номера в государственном займе.

Но, увы, их бороды были самыми обыкновенными. Они упорно безмолвствовали, не пили по ночам кофе в кондитерских на Невском, не читали лекций о метафизике и лишь уныло мокли под петербургским дождем, собирая на себя крошки от пирогов да капли супа. Оказалось, что истинный талант и чиновный дух даются не всякой бороде, а лишь той, которой суждено было явиться в мир при неких таинственных обстоятельствах.

Здесь происшествие это совершенно закрывается туманом, и что было далее с доцентом Комковым и Глафирой Николаевной — решительно неизвестно. Но ведь на то он и Петербург, чтобы в нем случались вещи самые невероятные и, если по совести сказать, совершенно неправдоподобные, но оттого не менее пленительные.

Эпилог-анекдот,
            случившийся, как утверждают в кондитерской Вольфа, в самый день Вознесения Господня.

Впрочем, история сия не была бы вполне петербургской, если бы в неё не вмешалась полиция. Квартальный надзиратель Мымрин, господин прямолинейный и строгий, проходя в одиннадцатом часу ночи мимо кондитерской на Невском проспекте, приметил в окне непорядок. За столиком, аккурат перед недоеденным круассаном и чашкой остывшего кофе, сидела…  борода. Сама по себе, в изящной бархотке, да еще и тихонько напевала какой-то итальянский романс, покачивая серебряной ложечкой.

Мымрин, поправив портупею, решительно вошел внутрь, кашлянул для придания себе веса и грозно произнес:

— Позвольте узнать, сударыня, на каком основании вы в столь поздний час нарушаете тишину в публичном месте? Прошу предъявить ваш вид на жительство или иные документы!

Глафира Николаевна (а это, как читатель уже догадался, была именно она) ничуть не растерялась. Она грациозно повернулась к блюдечку и шелковистым голосом ответила:

— Помилуйте, господин офицер. Все подобающие документы и бумаги, находится в полном распоряжении коллежского асессора Комкова и могут быть предоставлены властям по первому требованию. Сам же Комков в настоящий момент изволит почивать в своей квартире на Васильевском острове. Я же нахожусь здесь исключительно для моциону и подкрепления сил умственных.

— Ишь, выдумала! — прикрикнул Мымрин, впадая в совершенное недоумение. — Лицо на Васильевском, а борода на Невском кофий употребляет! Без тагументу таким лицам ходить по столице не дозволено! Извольте следовать в участок до выяснения личности!

С этими словами ревностный страж порядка протянул руку, дабы схватить нарушительницу за воротник, которого, к слову сказать, у неё и вовсе не было. Но в ту же секунду Глафира Николаевна сделала ловкое, почти акробатическое, движение, вспорхнула со стула и, словно легкий пуховый платок, вылетела в приоткрытую форточку, оставив на столе лишь тридцать копеек медью за угощение.

На следующее утро Мымрин подал рапорт частному приставу, где черным по белому было написано, что «некая борода неизвестного звания оказала сопротивление власти при задержании и скрылась в сторону Дворцового моста через воздух». Рапорт этот, разумеется, подшили к делу о краже трех фунтов сахару у купца Коровина, поскольку никакой другой подходящей статьи в уставе благочиния для бродячих бород не нашлось. И хотя в Петербурге после этого случая полиция еще долго присматривалась к чересчур длинным усам и бакенбардам прохожих, Глафиру Николаевну больше никто не тревожил: она исправно читала лекции по вторникам, а кофе предпочитала заказывать с доставкой прямо на дом Аркадию Николаевичу.